Интеллектуальный форум Сила мысли

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Интеллектуальный форум Сила мысли » литература » Любимые рассказы (короткие, содержательные).


Любимые рассказы (короткие, содержательные).

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Давид и Клавдия
Автор: Тимофей Ермолаев (Tim Stridmann).
11 апреля 2006 г.
Ссылка.

Давид очертил лопатой на чёрной земле прямоугольник и задумался. Бледное лицо мальчика, как обычно, было печально. Тонкие, словно лапки паука, пальцы привычно сжимали обугленный черенок небольшой лопаты. По лицу Давида пробежала тень — сегодня было облачно, и неугомонный ветер гнал бесконечные караваны пушистых облаков куда-то вдаль, в невиданные страны. Давид был мальчиком десяти лет от роду, нелюдимый и мрачноватый характер которого мешал завести ему друзей, и потому в такой пригожий весенний день ему приходилось играть одному, в свои странные, придуманные им самим игры. В чём заключалась сегодняшняя игра, глядя со стороны, пока ещё сложно было сказать.

Давид сидел на траве, поджав под себя ноги, и смотрел на нарисованный им на земле прямоугольник. Лопата лежала рядом. Ласково светило солнце, ещё не совсем проснувшееся после затяжной зимы, прохладный ветер шевелил спутанные волосы мальчика, словно пытаясь причесать его. В воздухе пахло весной. На кустарниках и деревьях вокруг появлялись первые почки и листья. Среди корявых ветвей гудел одинокий шмель. Где-то далеко зашлась в истерическом лае собака, но, захлебнувшись, умолкла.

Давид посмотрел куда-то вдаль и что-то беззвучно прошептал. Его верхняя губа была испачкана чем-то жёлтым — на завтрак была яичница. Правда, Давид уже не помнил, что он в спешке глотал, не жуя, торопясь остаться вдали от всех, вдали от этого пыльного, скучного, ненавистного города. Шмель в своём бестолковом полёте подлетел ближе, и его жужжание привлекло внимание мальчика, который всё ещё шевелил бескровными губами. Давид поморщился, потом поднял левую руку на уровень своей головы и выставил вверх, в небо, два пальца. Шмель тут же умолк.

* * *

— Где Давид? — проворчал молодой мужчина, доводившийся маленькому отшельнику старшим братом.

Часы на ратуше как раз в этот момент начали бить. В унисон с ними начал трезвонить и храмовый колокол, и невозможно было сказать, кто начал извещать горожан о полудне первым.

Мать вытерла испачканные мукой руки о клетчатый передник и пожала плечами.

— Играет где-то с друзьями, — как-то равнодушно предположила она.

— Нет у него друзей, — ворчливо известил Виктор. — А кто мне будет помогать в мастерской?

Не дожидаясь ответа матери (та, впрочем, и не собиралась отвечать), старший брат вышел на улицу. Кивнув весело размахивающему метлой дворнику, он засунул в рот сигарету, достал спичечный коробок, но в нём оказалось пусто. Раздражаясь всё больше, Виктор случайно посмотрел вверх. Вдруг его лицо исказилось от гнева, а крупные кисти сами собой сжались в кулаки.

— Проклятая Клавдия! — вырвалось у него.

Дворник, услышав, тоже посмотрел наверх.

— Проклятая Клавдия! — с не меньшими чувствами повторил и он, сплюнул, швырнул метлу на мостовую и удалился, гневно стуча подкованными сапогами по булыжникам.

Мимо Виктора, обдав его запахом бензина, проехал автомобиль. В окне на третьем этаже показалось розовое лицо господина Нарзона, преуспевающего адвоката по семейным делам. Глаза на этом лице тоже были обращены в небо. Бормоча проклятия в адрес некой Клавдии, господин Нарзон закрыл окна и задёрнул изнутри шторы.

Неожиданно откуда-то сверху упала пустая консервная банка и, грохоча, подкатилась к ногам Виктора.

* * *

— Смерти нет, Нави, — прошептал мальчик, склонившись к земле; его губы почти касались чёрной земли. — Смерти нет…

Это была какая-то игра, какая-то чудная, непонятная игра, в которой мог быть лишь один участник. Давид провёл рукой под носом. Шмель опять вроде бы загудел, но тут же снова затих. Мальчик, выпрямившись, нарисовал пальцем на земле, посреди начерченного ранее прямоугольника такой символ:

http://s4.uploads.ru/t/PCy7c.png

Смерти нет

Потом он обвёл вокруг этого знака, отдалённо похожего на лодку с парусом, окружность против часовой стрелки.

— Нави! — опять тихо позвал мальчик кого-то, слегка наклонившись вперёд.

Подождав немного, Давид взял в руки лопату, поднялся на ноги и начал копать. Солнце посылало вниз свои живительные лучи. Вскоре лопата наткнулась на какие-то доски, почерневшие и основательно попорченные временем и сыростью. Он осторожно расчищал от земли находку. Когда он закончил, перед ним получилась довольно аккуратная яма прямоугольной, как первоначальный контур, формы. Дно ямы было прикрыто подогнанными друг к другу дощечками. Волосы на лбу Давида слиплись от пота. На обеих его щеках появились грязные полоски. Отложив лопату, он снова присел рядом с ямой.

— Смерти нет, Нави, — повторил Давид ещё раз и легко постучал по найденным дощечкам.

Зрачки глаз расширились от тревожного ожидания. Где-то невдалеке испуганно пискнула какая-то пичуга. На солнце снова набежало облако. Вдруг одна из дощечек слегка шевельнулась. Давид, не отрывая взгляда от дна ямы, ждал. Дощечки вздрогнули все разом. Там, под ними, кто-то пытался выбраться наружу. Но сил этому неведомому созданию явно не хватало. Одна дощечка приподнялась и тут же бессильно опустилась назад. Давид нахмурился. Он подождал ещё пару минут. В яме всё затихло, видимо, насовсем. Мальчик протянул руку, и тут все дощечки вместе с комьями земли разлетелись из ямы в разные стороны.

Из заточения на белый свет вырвалось странное существо, которое сейчас оказалось на краю ямы напротив Давида. Тощее тело, обтянутое грязно-серой кожей с остатками шерсти, череп с пустыми глазницами, зловещие зубы в ощеренной пасти. Кое-где кожа не выдержала веяния времени, и в отверстиях была видна недогнившая плоть. Запахи весны испортились, на смену им пришла вонь тления, смерти. Существо уставилось на мальчика, облезший хвост в виде цепочки позвонков нервно метался из стороны в стороны. Всё это излучало угрозу. Неожиданно монстр, задрожав всем телом, склонил голову и отрыгнул несколько бесцветных червей, которые, слабо извиваясь, упали в яму.

Давид улыбался. У него получилось то, что он планировал. Пёс по кличке Нави сдох около месяца назад, и теперь время словно бы вернуло свою жертву. Но не успел мальчик сполна насладиться своим триумфом, как безмозглая во всех отношениях тварь, легко перемахнув через яму, набросилась на него. Мощные челюсти щёлкнули, но зубы прихватили лишь край серого плаща. Однако, мальчик не растерялся: он крутанулся, одновременно подхватывая с земли лопату, и мгновение спустя послышался глухой звук удара. Тварь, оказавшаяся легче, чем выглядела со стороны, улетела в кусты. Давид, взяв лопату наизготовку, ждал, он был готов отвесить ещё один удар неблагодарному существу. Но оживлённый им пёс не показывался.

— Нави! — позвал Давид, когда ожидание ему надоело.

— А что ты тут делаешь? — послышался звонкий голос у него за спиной.

Давид, не забывая, тем не менее, про кусты, обернулся. Увидев незнакомую девочку, он настолько удивился, что, вздумай мёртвый пёс снова напасть на него, ему пришлось бы несладко. Девочка, улыбаясь, смотрела на него. Давид осознал, что его спрашивали.

— Я… играю, — слегка заикаясь, ответил он.

Девочка с насмешкой оглядела мальчика, яму, лопату.

— Ага! — воскликнула она. — Ты здесь безобразничаешь!

Давид выглядел совсем растерянным. Его словно бы уличили в чём-то постыдном.

— Нет, — запротестовал он. — Я здесь играю.

Одежда девочки была необычной — светло-серая, слегка блестящая, похожая на какой-то металл, но металл гибкий, плавно облегающий маленькую фигуру. Волосы незнакомки свободно спадали на плечи. Пуговицы на куртке, пряжки на туфлях — всё это было, кажется, серебряным.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Давид осмелился подойти ближе, чтобы получше рассмотреть её лицо (он был близорук). У девочки была бледная кожа, пожалуй, бледнее, чем у Давида. Глаза были голубые, словно небо надо головой.

— Давид, — ответил мальчик. Он подумал, что ещё ни одна девчонка не проявляла к нему какой-либо интерес.

— А меня… — начала незнакомка и замолчала.

Давид пришёл к выводу, что никогда ещё в своей жизни он не видел такой красивой девочки.

— Там, в городе, меня зовут Клавдией, — представилась, наконец, она.

Если мальчик и слышал ранее это имя, то он и виду не подал. Какая-то наглая муха ворвалась на поляну, словно стрела, и тут же уселась на остатки яичницы на губах Давида. Мальчик, не открывая взгляда от Клавдии, шевельнул пальцами левой руки (указательным и мизинцем), и муха, поджав лапки, отвалилась, упала и осталась лежать среди пробивающейся из земли травы.

— Ты не такой, как все, — заявила девочка. — Мне это нравится.

Давид решил удивить свою новую знакомую. Он прошептал что-то, и муха, вроде бы уже мёртвая, вдруг взвилась в воздух.

Клавдия улыбнулась. Мальчик ясно видел, что зрачки её глаз внезапно побелели, и в воздухе между детьми мелькнула молния. От мухи остались одни воспоминания.

Вдруг в башмак Давида что-то ткнулось. Опустив взор, он увидел раболепно приползшего на брюхе пса. Нави, по-видимому, признал, в конце концов, своего хозяина.

— Фу, какой он гадкий, — Клавдия сморщила нос; улыбка, однако, с её лица не пропала.

Давид присел, дотронулся до головы полусгнившего животного. Склизкий чёрный язык попытался лизнуть его пальцы.

— Прости, Нави, — еле слышно произнёс мальчик. Пса сотрясла судорога.

Когда он выпрямился, остатки жизненных сил уже навсегда покинули маленькое облезшее тело.

— Ты живёшь в городе? — Клавдия решила продолжить знакомство.

Давид кивнул.

— А хочешь посмотреть, где я живу?

Давид снова кивнул.

— Давай руку, — приказала девочка.

Её ногти, как отметил мальчик, были с металлическим отблеском.

— Нет, другую, — она отрицательно покачала головой, когда Давид вытянул вперёд руку, которой дотрагивался до мёртвого пса.

* * *

Давид заранее приготовился увидеть то, что никогда ещё не видел. Но всё же он был поражён. Его встретили высокие стены, строгие колонны из светлого мрамора, металлические статуи у входа высотой в три человеческих роста.

— Не бойся, — Клавдия провела его под аркой, и они очутились в огромном зале. По углам тут тоже стояли неподвижные стражи из металла. Стол посреди был слишком велик для одного, и потому Давид спросил:

— Ты здесь живёшь одна?

— Конечно, одна! — рассмеялась девочка, наслаждаясь его растерянностью.

Клавдия села во главе стола на некое подобие трона и небрежным жестом пригласила гостя выбрать для себя любой из многочисленных стульев. Несмотря ни на что, везде царила чистота. И стол тоже был девственно чист.

— Хочешь, я тебя чем-нибудь угощу? — спросила маленькая хозяйка.

Не успел родиться ответ, как она уточнила:

— Правда, могу предложить для тебя лишь сгущённое молоко.

— Нет, спасибо, я не голоден, — отказался Давид, хотя на самом деле это было не так. Быть скромным его приучила мать.

Лучи солнца играли в узорчатых окнах, на светлых стенах, на многочисленных зеркалах. Иногда на блеск было больно смотреть. Здесь было немного прохладнее, чем внизу.

— А тебе здесь не бывает скучно? — спросил Давид и тут же пожалел об этом.

Клавдия, однако, не обиделась. Широко улыбаясь, она ответила:

— Нет, конечно. Скучно — там. Разве нет? Люди — они такие глупые, невежественные, нудные, иногда просто отвратительные. Не вижу никакого смысла в существовании большинства из них. Ну, скажи, разве я не права?

Давид вынужден был согласиться с частью её утверждений. С сомнением осмотрев поверхность стола, на котором не было ни пылинки, он положил перед собой свою лопату.

— Итак, — продолжала Клавдия, — раз ты не голоден, то экскурсия в холодильник откладывается. Ещё у меня тут есть алхимическая лаборатория…

— О! — сказал Давид.

— …обсерватория…

— О!

— …и библиотека! — торжественно закончила она, упиваясь его восторгом.

Действительно, при упоминании библиотеки глаза Давида зажглись неподдельным интересом.

— Прости меня, пожалуйста, Клавдия… а туалет здесь есть? — запинаясь, спросил мальчик.

Хозяйка рассмеялась, вскочила и потащила его в один из боковых коридоров.

— Умыться тебе тоже не помешало бы, — сказала он, глядя на его испачканную физиономию. — И я одолжу тебе свою расчёску!

* * *

— «Общая массовая доля сухих веществ молока…» — внимательно читал этикетку человек в военной форме. — «Питательная ценность…»

Закончив, он вернул консервную банку визитёру.

— Неужели вы не можете подбить эту чёртову штуку, полковник? — негодовал Виктор, изредка потрясая кулаком в сторону неба.

— Во-первых, я подполковник, — поправил посетителя подполковник Капричин. — А во-вторых… вы знаете, что сталось лет сорок тому назад с зенитной батареей в пригороде Гифа, когда они попробовали выстрелить в такое вот облако?

* * *

Давид и Клавдия сидели на краю облака, свесив ноги, и смотрели вниз, на освещаемый закатным солнцем город. Впрочем, Давид больше поглядывал на свою новую приятельницу, которая красочно и забавно описывала, что происходит внизу. При его близорукости вместо города он видел лишь какой-то блин неприятного цвета. Клавдия же… на неё было ужасно приятно смотреть. И слушать. Она была весьма остроумна, а её смех звучал, словно серебряный колокольчик.

— Ты — идеальная, — вдруг рискнул признаться вслух Давид.

— Я знаю, — спокойно ответила она, хотя по всему было видно, что ей приятно слышать комплименты. И, словно мимоходом, Клавдия спросила:

— Хочешь остаться здесь, со мной?

Давид молчал. Губы девочки, ещё недавно сложенные в очаровательной улыбке, сжались в линию.

— Ты же никого не любишь, — сказала она с металлом в голосе. — Тебе там никто не нужен. Ты не любишь живых!

Последние слова она почти кричала. Зрачки Клавдии опасно побелели. Давид почувствовал, как в воздухе накапливается электричество.

— Я б остался, — медленно ответил он, подыскивая нужные слова. — Я никого не люблю. Ты права. Но здесь… здесь нет даже смерти!

* * *

Всю ночь над городом шёл дождь.

0

2

УРСУЛА ЛЕ ГУИН
Мастера
Нагой, он стоял один, во тьме, и обеими руками держал над головой горящий факел, от которого густыми клубами валил дым. В красном свете факела землю под ногами было видно всего на несколько шагов вперед; дальше простирался мрак. Время от времени налетал порыв ветра; вдруг становился виден (или это только ему мерещилось?) блеск чьих-то глаз, становилось слышно подобное далекому грому бормотанье: «Держи его выше!» Он тянул факел выше, хотя руки дрожали и факел в них дрожал тоже. Бормочущая тьма, обступив его, закрывала все пути к бегству.
Красное пламя заплясало сильней, ветер стал холоднее. Онемевшие руки задрожали снова, факел начал клониться то в одну сторону, то в другую; по лицу стекал липкий пот; уши уже почти не воспринимали тихого, но все вокруг заполняющего рокота: «Выше, выше держи!»... Время остановилось, но рокот разрастался, вот он уже стал воем, но почему-то (и это было страшно) в круге света по-прежнему не появлялся никто.
— Теперь   иди! — бурей   провыл   могучий   голос.— Иди   вперед!
Не опуская факела, он шагнул вперед. Земли под ногой у него не оказалось. С воплем о помощи он упал в тьму и гул. Впереди не было ничего, только языки пламени метнулись к его глазам — падая, он не выпустил из рук факела.
Время... время, и свет, и боль, все началось снова. Он стоял на четвереньках в канаве, в грязи. Лицо саднило, а глаза, хотя было светло, видели все, как сквозь пелену тумана. Он оторвал взгляд от своей запятнанной грязью наготы и обратил его к стоящей над ним светлой, но неясной фигуре. Казалось, что свет исходит и от ее белых волос, и от складок белого плаща. Глаза смотрели на Ганиля, голос говорил:
— Ты лежишь в Могиле. Ты лежишь в Могиле Знания. Там же лежат и больше не поднимутся никогда из-под пепла от Адского Огня твои предки.
Голос стал тверже:
— Встань, падший Человек!
Ганиль, пошатываясь, встал на ноги. Белая фигура продолжала, показывая на факел:
— Это Свет Человеческого Разума. Это он привел тебя в могилу. Брось его.
Оказывается, рука его до сих пор сжимает облепленную грязью черную обугленную палку; он разжал руку.
— Теперь, восстав из мрака,— почти пропела, торжественно и ликующе, лучезарная фигура,— иди в Свет Обычного Дня!
К Ганилю, чтобы поддержать его, потянулось множество рук. Рядом уже стояли тазы с теплой водой, кто-то уже мыл его и тер губками; потом его вытерли досуха. И вот он стоит чистый, и ему очень тепло в сером плаще, заботливо накинутом на его плечи, а вокруг, в большом светлом зале, повсюду слышатся веселая болтовня и смех. Какой-то лысый человек хлопнул его по плечу:
— Пошли, уже пора давать Клятву.
— Все... все сделал правильно?
— Абсолютно! Только слишком долго держал над головой этот дурацкий факел. Мы уже думали, что нам весь день придется рычать в темноте. Идем.
Потолок, лежащий на белых балках, был очень высокий; пол под ногами был черный; с потолка до пола (высота стен была футов в тридцать) ниспадал сверкающий белизной занавес, и к нему повели Ганиля.
— Завеса Тайны,— совсем  буднично  пояснил  ему кто-то.
Говор и смех оборвались; теперь все молча и неподвижно стояли вокруг него. В этом безмолвии белый занавес раздвинулся. По-прежнему, как сквозь туман, Ганиль увидел высокий алтарь, длинный стол, старика в белом облачении.
— Поклянешься  ли  ты   вместе  с  нами  нашей  Клятвой? Кто-то,   слегка   толкнув   Ганиля,   подсказал   ему   шепотом:   «Поклянусь».
— Поклянусь,— запинаясь, проговорил Ганиль.
— Клянитесь же, Давшие Клятву! — и старик поднял над головой железный стержень, на конце которого был укреплен серебряный «икс».— «Под Крестом Обычного Дня клянусь не разглашать обряды и тайны моей Ложи».
— «Под Крестом... клянусь... обряды...» — забормотали вокруг: Ганиля опять толкнули, и он забормотал вместе с остальными.
— «...Хорошо  поступать,  хорошо  работать,  хорошо  думать...» Когда  Ганиль   повторил   эти   слова,   кто-то   шепнул  ему  на   ухо: «Не клянись».
— «...Бежать всех ересей, предавать всех чернокнижников Судам Коллегии и повиноваться Высшим Мастерам моей Ложи отныне и до самой смерти...»
Бормотанье, бормотанье... Одни вроде бы действительно повторяли длинную фразу, другие, похоже, нет; Ганиль, совсем растерявшись, не зная, как ему быть, пробормотал слово или два, потом умолк.
— «...и клянусь не посвящать в Тайну Машин тех, кому не надлежит ее знать. Я призываю в свидетели моей клятвы Солнце».
Голоса потонули в оглушительном скрежете. Часть потолка вместе с кровлей медленно, рывками, начала подниматься, и за ней показалось желто-серое, затянутое облаками летнее небо.
— Смотрите же на Свет Обычного Дня! — вдохновенно возгласил старик.
Ганиль поднял голову и уставился вверх. Поднимавшаяся на оси часть крыши остановилась на полпути — по-видимому, в механизме что-то заело; раздалось громкое лязганье, потом наступила тишина. Очень медленно старик подошел к Ганилю, поцеловал его в обе щеки и сказал:
— Добро пожаловать, Мастер Ганиль, отныне и ты причастен обрядам Тайны Машин.
Посвящение совершилось, Ганиль был теперь одним из Мастеров своей Ложи.
— Ну и ожог же у тебя! — сказал лысый.
Все они уже шли по коридору назад. Ганиль ощупал лицо рукой; кожа на левой стороне, на щеке и у виска, была ободрана, и дотрагиваться было больно.
— Тебе здорово повезло, что уцелел глаз,— продолжал лысый.
— Чуть было не ослеп от Света Разума, а? — сказал тихий голос.
Обернувшись, Ганиль увидел человека со светлой кожей и голубыми глазами — голубыми по-настоящему, как у кота-альбиноса или у слепой лошади. Ганиль, чтобы не смотреть на уродство, сразу отвел глаза в сторону, но светлокожий продолжал тихим голосом (это был тот же самый голос, который во время принесения Клятвы прошептал: «Не клянись»):
— Я Миид Светлокожий. Мы с тобой будем работать вместе в Мастерской Ли. Как насчет пива, когда мы отсюда выберемся?
Было очень странно после всех потрясений и торжественных церемоний этого дня очутиться в сыром, пахнущем пивом тепле харчевни. Голова у Ганиля закружилась. Миид Светлокожий выпил полкружки, с видимым удовольствием стер с губ пену и спросил:
— Ну, что ты скажешь о посвящении?
— Оно... оно...
— Подавляет?
— Да,— обрадовался Ганиль,— лучше не скажешь — именно подавляет.
— И даже... унижает? — подсказал Светлокожий.
— Да. Великое... великое таинство.
Ганиль сокрушенно уставился в кружку с пивом. Миид улыбнулся и сказал тем же своим тихим голосом:
— Знаю. А теперь допивай скорей. Пожалуй, тебе следует показать этот ожог Аптекарю.
Ганиль послушно вышел за ним следом на вечерние узкие улочки, забитые пешеходами и повозками — как на лошадиной и воловьей тяге, так и пыхтящими самодвижущимися. На Торговой площади ремесленники сейчас запирали на ночь свои будки, и уже были закрыты на крепкие засовы огромные двери Мастерских и Лож на Высокой улице. То там, то здесь, словно растолкав нависающие над улицей, налезающие один на другой дома, появлялся гладкий, без окон, желтый фасад храма, украшенный лишь полированным медным кругом. В темных, недолгих летних сумерках под неподвижной пеленой облаков темноволосые, бронзовокожие люди Обычного Дня собирались группами, стояли без дела, толкались и разговаривали, переругивались и смеялись, и Ганиль, у которого от усталости, боли и крепкого пива кружилась голова, старался держаться поближе к Мииду; хоть он и был теперь Мастером, чувство у Ганиля было такое, как будто только этот голубоглазый незнакомец знает путь, которым ему, Ганилю, следует идти.
Читать Дальше

Отредактировано Solveig (2013-09-15 00:04:45)

0

3

НИКОЛАЙ ГУДАНЕЦ
Призовой выстрел.
Ссылка.

     Так  повезти  может  лишь  раз  в  жизни.  Едва  Дорк  понял  это,  его
залихорадило. Чтобы успокоиться, охотник сел прямо на траву,  положив  подле
многозарядный  штуцер.  А  радужные  Кузнечики  невозмутимо  паслись   возле
водоема. Они окунали свои узкие  большеглазые  головы  в  траву,  размеренно
жевали  сочные  стебли  и,  казалось,  не  обращали  никакого  внимания   на
сидевшего неподалеку человека. Дорку почудилось,  что  он  даже  ощущает  их
мысли - такие  же  простые,  влажные  и  спокойные,  как  трава.  Словно  бы
душистые волны жвачки перекатывались у него во рту. Охотник достал  флягу  с
тоником и отхлебнул глоток.
     Собственно, это  были  не  кузнечики,  а  ящеры.  Огромные,  невиданной
красоты звери с мощными задними лапами, сложенными пополам, за  что  Дорк  и
окрестил их Кузнечиками. Их чешуя переливалась, играла на ярком  солнце,  то
и дело укалывая глаза охотника цветными лучиками. Еще никто  не  представлял
на Охотничий Конкурс такого  великолепного  трофея.  Но  медаль  за  красоту
добычи - мелочь, Дорк  получал  ее  трижды.  Если  ему  удастся  подстрелить
Кузнечика, если выстрел будет  безупречным,  он  получит  Большой  Охотничий
Кубок.
     Прищурившись, охотник взглянул в небо. Над ним, в сотне  ярдов,  висела
видеокамера. Ее  записывающие  кристаллы,  словно  соты  медом,  наполнялись
происходящим. Потом, в  просторном  зале  Клуба,  перед  членами  конкурсной
комиссии предстанет в объеме и цвете самая  лучшая  охота  Дорка.  Кристаллы
подтвердят, что трофей добыт по всем правилам, И тогда в зал внесут Кубок  -
массивную рубиновую чашу на витой платиновой ножке...
     Уже четыре сезона Большой Охотничий Кубок не присуждали никому. И  едва
в одном из неосвоенных секторов Галактики  проложили  новую  трассу,  тысячи
охотников на своих маленьких космоботах ринулись по ней в поисках дичи.  Они
сновали в свернутом пространстве Трассы, преодолевая сотни световых  лет  за
считанные секунды. Ведомые азартом и жаждой славы, они  первыми  ступали  на
неведомые планеты со спортивной винтовкой на плече и инъектором биозащиты  в
кармане. Все они грезили о Кубке. Все  готовы  были  на  любые  жертвы  ради
достойного трофея. А сейчас такая дичь  преспокойно  разгуливала  под  самым
носом у Дорка.
     Кузнечики  паслись  возле  небольшого  круглого  водоема,   окруженного
широким кольцом ярко-зеленой травы.
     Дальше во  все  стороны  простирался  жухлый  бурьян  саванны,  кое-где
возвышались кряжистые  деревья  с  перистыми  ветками,  а  вдалеке  виднелся
стремительный  силуэт  космобота,  на   котором   прилетел   Дорк.   Охотник
вскинул штуцер и поймал в оптический прицел ближайшего  Кузнечика.  Дальномер
показывал пятьдесят два ярда. Ровно на два ярда больше, чем  требовалось  по
условиям  конкурса.  Ящеры  неукоснительно  придерживались   безопасного
расстояния.
     Да, эта дичь была достойна Кубка. До сих  пор  ни  одному  охотнику  не
удавалось подстрелить  животное-телепата  по  всем  правилам  -  из  пулевого
оружия, с пятидесяти ярдов и с отключенной  автоматикой  прицеливания.  А  в
том, что радужные ящеры были телепатами, Дорк  уже  не  сомневался.  Как  ни
пытался  он  подкрасться  к  добыче,  животные  не  подпускали   его   ближе
пятидесяти двух ярдов. Даже не глядя на охотника  или  повернувшись  к  нему
хвостом, они лениво отодвигались, сохраняя дистанцию. А когда, после  долгих
безуспешных  стараний,  Дорк  вскочил  и  побежал  со  штуцером   наперевес,
Кузнечики прыгнули - все разом. Их огромные  сияющие  тела  распластались  в
воздухе, и несколько мгновений  спустя стадо  уже  флегматично  пощипывало
траву по ту сторону водоема.
     Дорк сидел и думал. Самая осторожная, хитрая и чуткая тварь не  шла  ни
в  какое  сравнение  с  этими  Кузнечиками.  Он   давно   мечтал   встретить
животных-телепатов и был почему-то уверен, что сумеет их добыть.
     А теперь он сидел  в  траве  и  медленно  сходил  с  ума  от  бессилия.
Кузнечики разбрелись по зеленому кольцу.
     Один из них стоял по колено в воде и, отфыркиваясь, пил. Ярко  полыхала
его чешуя. Охотник мог перестрелять  все  стадо  за  считанные  секунды,  не
сходя с места, но что толку? За это он не получил бы не то что  Кубка,  даже
медали. Ему нужен был один выстрел - по всем канонам, точный и  наповал.  До
конца сезона оставалось  три  недели.  Значит,  Дорк  успевал  добраться  до
Трассы и по ней попасть в обитаемую часть Галактики, где в  любом  отделении
Клуба зарегистрируют его трофей. Тогда сбудется мечта всей  его  жизни.  Имя
его будут прославлять наравне с именами Нгванга и Этро. Слава, почет.
     Дорк вздохнул. Не будь Кузнечики телепатами, он  подстрелил  бы  любого
из них в два счета. Но за такую добычу он не получил  бы  Кубка.  Впервые  в
жизни представились ему исключительные условия, которые  позволяли  выиграть
заветный приз. И одновременно не позволяли.
     Дорк думал. Если каким-то чудом ему  удастся  приблизиться,  все  равно
ящеры в последний миг почуют неладное, и стрелять по ним придется  влет.  Он
открыл магазин штуцера, заменил заряды  с  дисковыми  пулями  на  заряды  со
спиральными. В теле жертвы  такие  пули  разъединялись,  и  три  пружинистые
спирали,  каждая  по  пять  дюймов  длиной,  ввинчивались  во   внутренности
животного. Первый же выстрел  должен  оказаться  смертельным,  иначе  вместо
Кубка охотник получит лишь несколько почетных медалей.
     Заряжая штуцер, он нечаянно перекосил последний заряд. Охотник  включил
автоматику затвора, злополучный патрон выскочил и,  кувыркаясь,  по  длинной
дуге упал в траву. Дорку пришлось долго повозиться, пока  он  его  нашел.  А
когда наконец подобрал патрон и  выпрямился,  увидел,  что  один  из  ящеров
сонливо бредет в его сторону. Охотник замер. Ярдах в двадцати пяти  Кузнечик
остановился и, шумно  сопя,  стал  перекатывать  во  рту  жвачку.  Медленно,
вкрадчиво Дорк попятился к ружью. Сердце его  колотилось  где-то  под  самым
горлом.
     Вдруг  Кузнечик  перестал  жевать  и,  подняв  голову,   уставился   на
охотника. А тот присел на корточки,  нашарил  позади  себя  гладкий  приклад
штуцера,  Едва  пальцы  человека  коснулись  оружия,  Кузнечик   молниеносно
отпрыгнул вбок. Ошарашенный Дорк вскочил со штуцером в руках.  Прицелился  и
определил расстояние - 54  ярда.  Продолжая  целиться,  охотник  сделал  шаг
вперед. Ящер не шевельнулся. Тихо, как во  сне,  Дорк  двинулся  вперед,  не
отрывая глаз от шкалы дальномера. 53 ярда. 52,5. 52, 51,5... Кузнечик  снова
отпрыгнул. Словно полыхающая цветными лучами арка на  мгновение  воздвиглась
над травой. Охотник опустил ружье.
     Так, значит, они подпускают меня безоружного,  подумал  он.  Чутьем  он
понял, что тут есть какая-то лазейка.
     Именно здесь в безукоризненной обороне Кузнечиков крылась брешь.
     Дорк положил штуцер на траву и, сунув руки в карманы куртки, зашагал  к
водоему. Как  по  команде,  ящеры  подняли  головы  и  уставились  на  него.
Расстояние  сокращалось.  Охотник  шел  размеренным  шагом,  пытаясь   унять
нараставшее волнение. Животные смотрели на него  и  не  двигались  с  места.
Потом снова  опустили  головы  в  траву.  Вблизи  они  выглядели  настоящими
чудовищами - вдвое выше человеческого  роста.  Могучие  мышцы  под  радужной
чешуей туго оплетали их тела.
     Дорк   остановился,   любуясь   своими   Кузнечиками.   Он    попытался
представить, как будет выглядеть чучело ящера в  Музее  Охоты.  Да,  лучшего
трофея невозможно вообразить.
     Ящер,  возле  которого  стоял  Дорк,  вытянул  шею  и,  шевеля   узкими
ноздрями, принюхался. Потом, переваливаясь,  подошел  и  нагнулся  к  самому
лицу человека.
     Охотник смотрел в выпуклые, белесые глаза Кузнечика, и ему стало не  по
себе. Казалось, что ящер все с  той  же  травоядной  ленцой  разглядывает  и
ощупывает его сознание. Наваждение  длилось  несколько  секунд,  после  чего
Кузнечик подогнул ноги и лег.
     И Дорка одолела внезапная истома.  Он  почувствовал,  как  щедро  греет
солнце, как пахнут медовые метелки травы, как  тяжело  и  неповоротливо  его
утомленное тело.
     Обессиленный, почти не сознавая себя, он сначала сел,  потом  откинулся
на траву и провалился в черную пуховую пропасть сна  без  сновидений.  Когда
он проснулся,  багровое  солнце  клонилось  к  горизонту.  В  вышине  парила
видеокамера, и ее лиловые объективы чуть поблескивали. Кузнечики  разбрелись
по всему зеленому кольцу и,  сыто  вздыхая,  жевали  жвачку.  Дорк  взглянул
туда, где осталось его ружье. Великолепный Кузнечик стоял задом к  охотнику,
в трех шагах от лежавшего в траве  штуцера.  И  впервые  на  охоте  у  Дорка
задрожали руки.
     Борясь с искушением стремглав броситься к оружию,  он  бесшумно  крался
по густой траве, не сводя глаз с безмятежного ящера.
     - Погоди... -  шептал  он  безостановочно.  -  Постой,  не  уходи..  Не
надо... Я только поглажу тебя... поглажу... твою чудесную радужную  шкуру...
Постой немножко...
     Ему казалось, что этот шепот заглушит мысли о  стрельбе,  что  Кузнечик
не догадается о грозящей опасности.
     До  штуцера  оставались  считанные   шаги.   Неужто   я   не   снял   с
предохранителя, невольно подумал охотник.
     И, словно отзываясь на его мысль, ящер зашевелился  и  повернул  голову
назад.
     Дорк прыгнул. Упал на штуцер. Перекатился на спину.
     Время остановилось. Сноп радужных лучей висел над травой.
     Выгнувшись и закинув голову назад, охотник ловил  перекрестьем  прицела
распластанное в воздухе сияние.
     Грянул выстрел.
     И время пошло снова.
     Он понял, что попал в цель. А через мгновение лежавший  на  спине  Дорк
почувствовал, как с лета грохается всем телом  оземь.  Дикая  боль  пронзила
его. Круглая и неумолимая, как если бы  его  посадили  на  кол,  боль  вошла
между ног, пропорола  кишечник  и,  дойдя  до  груди,  брызнула  в  стороны.
Охотник скорчился. Насаженный на боль, как на вертел, он не  мог  вздохнуть,
не мог закричать; все  его  тело  превратилось  в  одну  сплошную  судорогу.
Теперь он лежал на боку, и ярдах в тридцати от него, над травой,  возвышался
радужный бок подстреленного ящера. В такт дыханию бок вздымался и опадал,  и
каждое  его  движение  отзывалось  в  груди  Дорка  яростной  мукой.  Сквозь
волнистую пелену проступивших слез охотник видел, как  гигантскими  скачками
удалялись перепуганные ящеры.
     Он лежал и задыхался. Он чувствовал в своей груди пулю, которая  прошла
через его внутренности  и  где-то  в  легких  распустилась  адским  железным
цветком. Три  пружины  торчали  врозь  в  его  теле.  Каждый  вдох  и  выдох
отзывался звериной, косматой болью. Дорк хотел  встать,  подняться  и  взять
штуцер. Стреляя, он  не  успел  хорошенько  приложиться,  и  отдача  вырвала
оружие из рук. Теперь надо было взять штуцер и добить ящера.
     Тогда боль прекратится, думал Дорк. Но он не мог  шевельнуться  и  лишь
впивался скрюченными пальцами в двери. Потом  наступило  полное  оцепенение.
Пуля продолжала терзать его, однако  человек  постепенно  терял  способность
ощущать. Он умирает, думал Дорк. Еще чуть-чуть, еще  немного,  и  он  умрет.
Тогда все это кончится. Я не убил его  наповал.  Значит,  все  вспустую.  За
такой выстрел Кубок не присуждают. А может, присудят.
     До сих пор никому не удавалось подстрелить телепата.
     Никому...
     Солнце уходило  за  горизонт.  На  сумеречном  небе  проступали  первые
звезды. Измученный Дорк лежал  к  небу  лицом  и  смотрел  в  далекие  линзы
видеокамеры. Ему казалось постыдным то,  что  кто-то  видит  его  страдания,
пусть даже это бесстрастный аппарат. Тело его обмякло  и  ослабло.  В  груди
колыхалась  боль,  она  казалась  горячей,  влажной,  губчатой   и   тяжкими
сгустками расходилась по всему телу. Сердце билось неровно, с перебоями.
     И в короткой паузе, когда у Дорка не было ни  пульса,  ни  дыхания,  он
ощутил величавое спокойствие собственной смерти.  Он  как  бы  отделился  от
своего  тела,  он  стал  просто  мыслью,  обрывком  лучистой   энергии,   из
бесконечности впадающим в бесконечность. Он не ощутил ужаса  при  этом.  Так
вот она какая, смерть, подумал он.
     Дорк понимал, что ящер умрет с минуты на  минуту  и  перестанет  пытать
его своей агонией. Еще немного - и наступит освобождение. У него  темнело  в
глазах.  Звезды  мало-помалу  меркли,  пока  не  исчезли  совсем.  Это  ящер
умирает, подумал Дорк. Тьма и покой объяли его тело.
     Сердце дрогнуло в последний раз и остановилось.
     Видеокамера висела  над  лужайкой  и,  переключившись  на  инфракрасный
диапазон, прилежно заносила на кристаллы одну  и  ту  же  картину.  Огромный
труп ящера, поодаль от него  -  лежащий  навзничь  охотник  и  рядом  с  ним
штуцер.
     Мертвые глаза Дорка смотрели  в  небо.  Там  простиралась  Вселенная  -
бесчисленные шары, подвешенные в неизмеримой пустоте. Среди этого  множества
небесных тел была одна, совсем маленькая планета, на ней дом с  вывеской,  и
в самой просторной комнате дома, под стеклянным  колпаком,  стоял  рубиновый
кубок на витой ножке.
     В тот год его не присудили никому.

0


Вы здесь » Интеллектуальный форум Сила мысли » литература » Любимые рассказы (короткие, содержательные).


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC